О чём поёт океан

История, рассказанная студентом одного из московских ВУЗов,

в течение года находившегося в Индии

 

Нынче в моде летать. Так уж повелось: в день рождения своего образного мышления юный мечтатель загадывает желание – любым способом подняться в небо. Начиная с этого дня, мечта растет и принимает новые и новые обличья. В детстве гордый человек-птица, мысля вполне материалистично, увлеченно летает с диванов, скамеек, а то и, набравшись смелости и презрев парашюты, с крыши веранды детского сада.

 

Но мечтатель растет, и полеты в его сознании приобретают ореол романтической абстрактности. Впрочем, ошибки юности проходят быстро, и вот уже, смирив пыл фантазии, рационалистический ум не мальчика, но мужа, выходит на взлетную полосу, вымощенную богатствами всякого рода: энциклопедиями и справочниками, научными трактатами, газетами и беллетристикой – не имеет значения, что за чем поглощать. Матушка-земля уходит из-под ног, взгляд горделиво охватывает горизонт, разум преисполняется чувства собственной важности… Нынче в моде знать широко. Нынче модно смотреть наружу. Вы когда-нибудь ныряли с аквалангом?

 

Знакомо вам давление водной массы, тяжесть продвижения и чувство, возникающее, когда воздуха в баллоне за спиной почти не осталось, в то время как любознательность завела на слишком большую глубину? Когда, превозмогая усталость и страх, из последних сил стремишься наверх и, уже почти без сознания, наконец достигаешь поверхности, уверенный, что это было последнее путешествие. Чтобы через короткое время снова забыть обо всем и рискнуть уйти на еще большую глубину. Знал я одного такого человека.

 

Было это в Индии, куда мы – я и мои друзья – приехали на учебу. Занимались мы вполсилы, куда более интересуясь живым жизненным опытом, и потому сразу же обзавелись множеством знакомых совершенно разного характера и стиля жизни. Каким образом и с какой целью он, этот чудак-аквалангист, оказался в Индии, мы не знали, да нам и в голову не приходило спрашивать. Его нахождение там выглядело для нас настолько естественным, что скорее нужно было бы спросить, каким образом он умудрялся до этого столько лет находиться не в Индии.

 

Совершал он свои подводные путешествия каждый день, и в течение долгого времени – впрочем, не выходя при этом из собственной комнаты. Это было незачем: в комнате, в целом не особо загруженной какой-либо утварью, на коврике стоял диковинный предмет, состоящий из двух частей, одна из которых по форме напоминала довольно внушительный котелок, а другая – сужающийся кверху цилиндр, оба с черными кругами сверху, обтянутые кожаными ремнями. Как нам пояснил наш друг, это были индийские барабаны табла. Мы, весьма далекие от музыки, попросили было его разъяснить нам, что тут к чему, но ответа за все время так и не добились. Чаще он говорил об этом предмете как о главной составляющей его подводных путешествий, его неизменном спутнике и проводнике.

 

Мы силились себе это представить и сходились только в одном: как неудобно, должно быть, плавать с подобным «напарником». А между тем, настроив инструмент, по первому его звуку, как по сигналу к старту, он уходил так далеко, что окружающим не представлялось ни малейшей возможности установить с ним какой-либо контакт. Можно было подумать, что он и впрямь ушел на глубину, в соответствии с его странными фантазиями. Играл он, отсутствуя таким странным образом, обычно долго.

 

В остальное же время пел нескончаемые гимны дайвингу – подводным путешествиям. Говорить об этом он мог часами. Морская флора и фауна, мельчайшие колебания освещения, цвета воды, изгибы течения – все это хранилось в его памяти с каким-то необычайным трепетом, не понятным никому из нас. Все, впрочем, терпимо и снисходительно относились к его причудам, невинным и даже забавным.

 

Тот, например, замышлял изобрести «вечный акваланг», такой, чтобы воздух в нем никогда не кончался и человек мог находиться под водой бесконечно долго. Кто-то заметил, что легче бы, пожалуй, немного поработать над собой и превратиться самому в какого-нибудь жителя подводного мира. Мысль об этом была им подхвачена с необыкновенным энтузиазмом – «как же это я сам не додумался?!», – и долго потом мы являлись свидетелями разработки его невообразимых проектов на этот счет.

 

Ограниченность путешествий во времени была, по-видимому, его главной проблемой, с которой он боролся всеми средствами. Все волшебство подводного мира, вся свобода и отрешенность от окружающего сводились к одному: необходимости возвращаться за новой порцией воздуха. Воздухом служили разные вещи: шумные, темпераментные посиделки с друзьями-музыкантами, чтение книг, бесцельное или целенаправленное хождение по базару, даже мытье посуды – все, что могло отвлечь сознание проблемами обычными, повседневными.

 

Но в основном, конечно, разговоры, которые так или иначе у него сводились к его подводной мании. Часто он говорил, что Индия идеально подходит для дайвинга. Ибо здесь все окружающее – что-то вроде тени, миража, большого зеркала, в котором отражается вода. Море диктует миру и людям, живущим в нем, свои правила, и поскольку ошибиться оно не может, ты, живущий по этим правилам, уверяешься в истинности происходящего и его справедливости.

 

Ощущая, что это единственно возможный путь и не противясь, а благодарно принимая его, люди живут в гармонии с водой. Здесь остро чувствуется игрушечность жизни – тот или иной вариант одинаково хороши. Как нескончаемая игра в куклы, где выдуманные персонажи мыслят по-человечески глубоко, а их создатели отождествляют себя с ними.

 

«Пожалуй, не вода отражает небо, – говорил он, – а весь мир является одним огромным отражением воды. Вот почему и чувствуешь иногда всю бесполезность каких бы то ни было сухопутных действий, пусть даже выполненных со всем рвением и преданностью. Передвинь ты этот вот коврик, – он указывал на единственную, не считая табла, мебель в его комнате, – в тот угол или заключи союз между двумя враждующими странами, предотвратив войну, – все это не больше, чем круги на воде». «Но там, – взгляд его куда-то уходил, – нужно быть очень осторожным, когда прикасаешься даже к песчинке. Но не нужно этого бояться».

 

И он садился и начинал играть. Впрочем, несмотря на их глаза, глядящие в воду, как он говорил, люди очень мало осознавали увиденное. Повторять движение воды было для них так естественно, что никому и в голову не приходило задумываться об этом. И даже если кто-то подходил к морю ближе или даже погружался вглубь, происходило это так же легко, случайно и неосознанно, как все остальное. Только одного человека он знал, кто сознательно надевал акваланг, кто был создан в море и для моря, более того, кто знал об этом и учил этому его самого – вернее, помогал вспоминать.

 

Это был его Учитель. Отец, друг, единственный человек, которому он беспрекословно подчинялся и без сомнений верил. Три раза в неделю он приходил к Учителю, смиренно и почтительно касаясь руками ступней его ног, а затем поднося руки ко лбу и сердцу, по индийскому обычаю, и садился за табла, в то время как Учитель уже играл на своих.

 

Они уходили на глубину, и ученик – обычно с восторженным ожиданием открытий, но иногда и нехотя, сквозь усталость – шел за наставником, не смея отставать и перечить. А тот уверенно вел, и по сиянию его глаз, всегда ищущих и открытых неизведанному, можно было принять его за старшего товарища, если бы не мудрость, отражавшаяся в каждом движении – мудрость отца и гуру. Так проходили уроки.

 

Но иногда Учитель давал передышку, ограничиваясь одними рассказами о подводном мире, и тогда, затаив дыхание, его воспитанник внимал, стараясь не упустить ни мельчайшей детали. Ибо боялся, что потом, при встрече с чем-то из этого в собственном путешествии, не узнает, пройдет мимо, упустит навсегда то, что могло бы стать ценным опытом. Разум ведь как клейкая бумага, цепляющая знания из внешнего мира: чем больше ее поверхность, тем больше к ней пристает – чем больше помнишь, тем больше узнаешь.

 

Он был удивительным человеком, Учитель. Мало кто знал, какие фантастические плавания он совершил за свою жизнь, никому не рассказывал он о покоренных им глубинах, но внимательный и преданный ученик видел их отблеск в его глазах, и этого ему хватало, чтобы беспрекословно за ним следовать.

 

Дом с облезшими от старости стенами и пыльными темными лестницами, маленькая квартирка на самой крыше, где, едва переступишь порог комнаты, оказываешься под обжигающим солнцем или проливным дождем, – здесь в течение многих лет каждое утро он просыпался, чтобы в установленное время явиться в комнату с табла для очередного плавания. Часто упоминал он о тишине, которая была в его словах не чем иным, как умением экономно расходовать воздух, уйдя под воду. Торопясь и увеличивая скорость, или безрассудно в собственной самоуверенности идя на большую глубину, слишком поздно осознавая, что баллон за спиной почти опустошен, ничего не узнаешь по-настоящему.

 

«Впрочем, спорт будет отличный, – усмехался он. – Многие даже предпочли бы его всему остальному. Пойдите на концерт – увидите», – с добродушно-ироническим смехом добавлял он. И в доказательство своих слов он плашмя колотил ладонями по табла, производя невообразимый грохот и всем своим видом изображая бурное воодушевление. Как-то раз, зайдя в гости к нашему чудаковатому другу-аквалангисту, мы обнаружили в его комнате какой-то диковинный музыкальный инструмент. Он настраивал его, положив на колени на скрещенные по-турецки ноги – в Индии все мы быстро отвыкли от стульев и диванов, впрочем, как и от кроватей, холодильников, электрических плиток и ванн.

 

Это был трапециевидный предмет с натянутым по верху множеством струн, которые он увлеченно щипал, одновременно поворачивая другой рукой металлические колки сбоку. Когда он наконец закончил – а на это ушло не менее сорока минут, в течение которых все мы терпеливо ожидали, – то с сияющими глазами поведал нам, что это сантур. Он ожидал, по-видимому, что одно это известие повергнет нас в благоговейный трепет, но мы в очередной раз разочаровали его, оказавшись столь же неосведомленными в области индийской классической музыки, как и в области дайвинга.

 

Тогда, ударяя по струнам деревянными палочками, он сыграл гамму – все это напоминало бы обычные цимбалы, снятые с подставки и уложенные на колени, если бы не удивительный, завораживающий звук, моментально завладевший нашим вниманием. «А вот еще», – и он сыграл что-то вроде венгерского лада. «Вверх только так могу идти, – пояснил он. – А вниз по-другому, возвращаться туда же нельзя». Знакомые с его причудами, мы никогда особо не замечали, что ему присуще чувство какого-либо самоограничения, и сейчас вслух подивились этому.

 

«Да это же рага, – улыбнулся он. – Она как описание маршрута. У нас в Европе все так привыкли ходить по раз и навсегда установленному маршруту, что и карты наизусть выучили. Скажут тебе: Бетховен, восьмая соната, часть вторая – и память моментально идентифицирует город, улицу, дом. Чего не знаешь – предстоит выучить.

 

Там и компанией любят ходить – всем оркестром на перекладных автобусах кое-как добираются до какой-нибудь Четвертой симфонии Брамса, толкаясь локтями, то отставая, то перегоняя друг друга… А тут – подводный мир. Плыви себе куда знаешь, но знай опасные повороты. Если помнишь правила, жизни твоей не грозит опасность. Рага – голос природы». …Через месяц, когда мы в очередной раз зашли проведать друга, сантура в его комнате не оказалось. На наши вопросы он только качал головой и грустно улыбался. «Нельзя узнать все пути сразу, – сказал он в конце концов. – Иначе, проносясь в спешке и силясь покрыть все большие и большие расстояния, забудешь, как смотреть.

 

И что могут себе позволить птицы, живущие в небе – счастливые, слепые в своей упоенности свободой, – то немыслимо в подводном мире. Вода замедлит твою спешку, водные растения спутают тебя, заставив остановиться – так ты заплатишь за излишнее рвение. Еще есть время. Еще бесконечно много времени, и все пути, которые тебе предназначены, когда-нибудь станут твоими. Так сказал Учитель». Говорят, когда-то этот человек, ныне знающий только две страсти – табла и акваланг, которые странным образом неразделимы в его сознании, – был неплохим художником. Мастер краски, он одинаково убедительно мог изобразить солнечное сияние и глубокую темноту, эти две крайности мира.

 

Но никто из нас, его друзей, никогда не видел в Индии ни его работ, ни его самого с кистью и красками. Он с нежностью говорил о живописи, но у него самого была лишь одна картина, висевшая посреди совершенно голой стены и дополнявшая нехитрую обстановку его комнаты. Это был удивительной красоты пейзаж морского побережья, как будто мерцающий и почти прозрачный, но при этом излучающий мягкий свет. Люди, путешествовавшие по Индии, утверждали, что это некое определенное место на юге, в штате Керала. На что хозяин вздыхал и грустно качал головой, говоря только: «Да, это была Индия».

 

Но если он когда-то и был мастером и автором этой работы, то в последнее время неожиданно нашел другое увлечение. Выудив откуда-то старую фотокамеру, пылившуюся в его багаже в течение неопределенного времени, он всецело отдался страсти фотографирования. И это переросло бы в маниакальную зависимость, если бы не Учитель, в конце концов отобравший у него камеру вместе со всеми снимками и строго-настрого запретивший отвлекаться на посторонние дела. Впрочем, к тому времени окружающий мир оказался в достаточной мере исследован фотографом, так что в снимках отпала необходимость – все картины уже твердо хранились в его памяти. «Картины, – говорил он, – это мечта. Фотография – опыт. Вначале человек учится рисовать свои фантазии, затем, вырастая, берет в руки фотоаппарат, чтобы научиться видеть реальность. А уж после, когда картины мира впечатываются в его память настолько, что их безошибочно можно рисовать, приходит время быть художником. Каждый должен на своем пути побыть фотографом, но не стоит оставаться только лишь им». И еще в одном он был непреклонен: он никогда не брал фотоаппарат в свои подводные путешествия.

 

«Люди изобрели способ снимать глубины, – говорил он, – но какую цель они при этом преследовали? Ведь, имея фотографию, ты, очарованный ее красотой, будешь все время стремиться вернуться на то же самое место. Так много мест будут напоминать тебе желаемое, но ничто не будет точной копией. Это станет источником нескончаемых страданий, ибо ты будешь искать и не находить, не имея точной карты подводного мира, а если и вернешься туда же, не узнаешь своей цели, уже изменившей свой облик – течение никогда не повторяет само себя. Фотография – слово, а на глубине звучит музыка.

 

Музыка, существующая только в картинах. Музыка, к которой можно подобрать тысячи слов, и каждое из них будет одним из возможных ракурсов, каждое из них будет верным, но недостаточным. Нет смысла брать с собой камеру – лучше уж остаться на поверхности. И лишь тогда, когда память твоя окрепнет достаточно, чтобы хранить образ четким, и станет достаточно подвижной, чтобы не бояться его изменения, нужно отправляться в плавание вновь и слушать внимательно, о чем поет океан».

 

Уезжая из Индии, мы с друзьями решили зайти к нашему аквалангисту попрощаться. Квартира его оказалась пустой. «А он уехал – сказала нам хозяйка дома. – Чудной такой. Сказал, что едет заниматься подводным плаванием, и очень далеко. Еще сказал, что когда изобретут вечный акв… аква… – ну, что-то там изобретут – и люди научатся плавать под водой долго, он приплывет сюда по морю. Странный какой-то... А я думала, он музыкант. И зачем только выдумал себе что-то, занимался бы своими барабанами – может, и вышло бы чего…»

Анна Пашкевич

август 2010

WA – ON
Ансамбль японской
музыки
Дракон и Феникс
Ансамбль китайской музыки
Караван
Группа иранской музыки
ФОТО, ВИДЕО, АУДИО
Вселенная звука
Международная научно-творческая программа
Душа Японии
Международный музыкальный фестиваль
Потомки Арктиды
Международная научно-творческая программа
Собираем друзей
Международный музыкальный фестиваль
П В С Ч П С В
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30